Альтернатива безальтернативности?

Заметки о трансформациях политического режима в Российской Федерации

Других денег, кроме государственных и частных, в природе не существует… А если рассуждать применительно к России, то все частные деньги у нас образуются путем воровства из бюджета. В том числе и вашего. Кирилл Шелестов. «Укротитель кроликов» Ельцинский «Бегемот» и путинский «Левиафан»

 


Сама российская политика все больше и больше попадает в тень «проблемы 2008» — когда случится некая процедура наделения кого-то президентскими полномочиями. Непонятно только, кому выборная монархия в российском варианте предложит эту должность. Как пела женская рок-группа, «Ночные снайперы», «И все ждут кого-то./ Но кто этот?/ Кто этот КТО?». Ясно только, что «Кто» не возникнет как реальная политическая альтернатива кремлевскому назначенцу — политические институты нынешней РФ являются для этого надежной преградой. Впрочем, разве отмена губернаторских выборов или новации в избирательном законодательстве, делающие итоги голосования почти полностью предсказуемыми, не были задуманы именно для того, чтобы создать все условия для успешной передачи президентской эстафеты. Главный политический эффект — это быстрое сокращение зоны публичной политики в стране, регионах, на местах, когда скоро можно будет говорить об эффекте ее отсутствия. Нет выборов с реальной конкуренцией — значит, отсутствуют политические альтернативы, значит, произвол в отношении сохранения или смены нынешнего курса чреват самыми неприятными неожиданностями...

Распространенный и типичный ответ о причинах неудач реформ в России в области политики и неудачи демократизации сводится к тому, что в России не развито гражданское общество, и поэтому выходит «как всегда». При всей справедливости такого замечания использование этого тезиса в качестве универсального объяснения практически лишило его какого-либо содержания, и тем более теоретического. Можно дойти до того, что народ не тот, у русских и других россиян «менталитет неподходящий» и т. п. Но какой нужен «менталитет», если обыкновенная честность в делах выступает порой, как подвиг, труд на полную ставку — не гарантия от нищеты, а естественное для любого сложного социума различие в подходах к тем или иным проблемам и может быть заклеймен как «экстремизм». Дело все-таки не только в обществе, а прежде всего в нашем родимом государстве.

Вопрос о государстве имеет глубокие исторические и теоретические корни. Понятие государства чрезвычайно разнится в различных странах и в различные эпохи. Специалисты, например, имели возможность обратить внимание на сборник статей по этому вопросу «Понятие государства в четырех языках». Олег Хархордин в предисловии к нему остроумно замечает: «Почему людям, говорящим на русском языке, фраза типа “государство объявило войну” кажется непроблематичной и почти естественной? Поставим вместо корневого слова “государь” другое слово, например, “жлоб”, и получим “жлобство объявляет войну”: насколько вам захочется поддержать такую декларацию? Действительно, почему “жлобству”, “чванству” и даже “господству” мы не даем лингвистической позиции, позволяющей им начинать военные действия, а другое слово, которое также сначала означало лишь качество (в данном случае — качество бытия господарем-государем) легко наделяется таким правом? Как показывает анализ Скиннера (автора одной из статей в цитируемом сборнике. — В. К.), первоначальное понимание государства даже на Западе было связано именно с подчеркиванием личных и ощутимо физических качеств власти. Так что лидеры современных банд где-нибудь в Лос-Анжелесе могут смело читать Макиавелли о том, как подобает mantenere lo stato — сохранить и удержать свое достоинство (лидера) и достояние (контролируемый район города) в столкновении с другими бандами…»1

В другом отношении, это чрезвычайное временное и пространственное разнообразие напоминает нам, что прогресс в развитии государственных институтов отнюдь не гарантирован, более того — достигнутый уровень политических и гражданских свобод может быть потерян, а сами политические институты будут инволюционировать к примитивным и, казалось бы, давно изжитым образцам. Поэтому вполне бывает такое, что в начале XXI века фракция «жлобов» в так называемом парламенте приняла закон(ы), ущемляющие интересы населения, но позволяющие господствующим лидерам удержать свое «достоинство». Политкурс «жлобов» не остается без соответствующего идеологического обеспечения со стороны «чванства». Чванливый политтехнолог, сделавшийся телеведущим в рамках идущего в прайм-тайм сеанса черной телемагии с немедленным разоблачением, реально (то есть «чисто конкретно») разъясняет «народу» реальную политику «брателло» (слово из самой передачи!). Вполне возможна и ситуация, когда после ожесточенных столкновений в рамках неформальных институтов контроль за достоянием территории (государства) переходит к другой банде или делится между соперничающими группировками…

Этому сейчас учат даже студентов! Кто не верит, может почитать «Политологию», выпущенную автором многочисленных учебных пособий Альбертом Кравченко. «Итак, государство — это специфическая фирма по продаже особого рода услуг — защитных. Иначе говоря, перед нами институционализированный рэкет»2, — резюмирует автор. Положение истмата, согласно которому общественное сознание отражает социальное бытие, демонстрируется здесь во всей своей красе. Впрочем, переводные учебники дают нам несколько больше альтернатив.

Популярный американский учебник3 излагает несколько теоретических перспектив в понимании современного государства. Если обобщить в первом приближении существующие теоретические подходы к государству, то возможно

— государство классовое (марксизм);
— государство на службе элит (разнообразные элитистские теории);
— плюралистическое государство (Р. Даль);
— государство-левиафан (В. Нисканен, новые правые).

(Концепцию «патриархального государства», придуманную феминистками, мы в данном контексте опустим.)

Если государство демократическое и плюралистическое, то оно реализует интерес различных правящих групп, выявляемый через демократическую конкуренцию. Элиты в рамках демократической модели также должны в заметной степени ориентироваться на интересы населения, хотя бы в связи с очередными выборами. Но если даже минималистский уровень демократии (процедурный подход, идущий от Й. Шумпетера, согласно которому население на периодически проводимых выборах меняет у власти элитные группировки) не достигнут, то здесь открывается простор для различных злоупотреблений. Часто в связи с этим пишут об олигархии в России. Действительно, нечто похожее на соревновательную олигархию существовало в ельцинской РФ. Тогда марксистски ориентированные или воспитанные в духе советского обществоведения теоретики и публицисты могли говорить о классе буржуазии, о «новых русских», которые формировались в ходе «дикой» приватизации. Российский капитализм конца ХХ века как будто специально создавался по карикатурным схемам столетия XIX, только «минус» поменялся на «плюс». Но в этом случае стоило бы говорить о государстве как инструменте господствующего класса, подразумевающего явный или скрытый авторитаризм, идею и практику «диктатуры буржуазии». Однако и этого пока нет. Наше государство не успело и (или) не смогло стать «классовым». Ибо вороватые олигархи не перестали быть, по сути, антигосударственными фарцовщиками и спекулянтами, у которых есть все основания бояться человека в форме и стремящиеся купить (запугать) правоохранителя. Если бы наша буржуазия имела бы классовый интерес, она работала бы на перспективу, но ни до революции, ни сейчас она к этому мало способна. У «абрамовичей-березовских» интерес сильнее нажиться и покинуть эту страну. В идеале государство им нужно лишь в сильно ослабленном и коррумпированном состоянии, каковым оно и было в России в 1990-е годы. О демократии в России в тот период рассуждать можно с очень большими оговорками. Хотя выборы и проводились, они были несправедливыми и несвободными. Фальсификация их итогов стала своего рода нормой. О каком-то намеке на полиархию, о мотиве согласования интересов различных групп смешно даже говорить. (Во многом по вине этих самых групп — пресловутая слабость гражданского общества.) Демократические механизмы, политика как публичный торг, устойчивость правовых институтов не прижились и (или) были заблокированы.

Остается из перечисленных выше альтернатив лишь левиафанный вариант в самом неблагоприятном для россиян варианте. Некое относительно многочисленное «сословие» (подходящего термина не придумывается) использует фасад государства и квазигосударственне механизмы (от доступа к «телу» до милицейских облав) в интересах собственной наживы. Может ли такое государство не быть чудовищем и не проводить соответствующую политику? Разумеется, любые из действующих демократических механизмов этому мешают и устраняются. Правда, в случае РФ это произошло не сразу — процесс затянулся более чем на десятилетие.

Популярные после расстрела «Белого дома» в 1993 году представления о том, что в России установился авторитарный режим4, довольно быстро уступила место более спокойным рассуждениям, говорящим о гибридности этого режима, сочетании в нем авторитарных и демократических элементов. И для многих исследовательских целей такой подход был вполне оправдан, так как позволял определить многие существенные черты политического взаимодействия в РФ. Но в целом — зададимся вопросом: могла ли оппозиция прийти к власти в «полудемократической России» в результате выборов. В истории ответ на этот вопрос был отрицательным, и если попытаться отправиться в «область возможного», то, боюсь, ответ будет похожим.

Демократия в РФ даже в прошлом десятилетии была какая-то «ненастоящая»; она далеко отстояла от консолидации по западным либеральным образцам, носила управляемый характер, не сопровождалась развитием партий и парламента, вела к расширению коррупции, в том числе и политической, и т. д. Выборы хотя и проводились регулярно, но их результаты подвергались фальсификациям, подчас меняющим результат народного волеизъявления на противоположный.

Последние мероприятия по отмене выборов глав регионов, ситуация со свободой слова, стиль проведения и результаты выборов в ходе третьего электорального цикла — и все это на фоне угроз внутри страны (терроризм) и на международной арене (проблемы во внешней политике РФ) — вообще заставляют серьезно усомниться в том, что на российской почве могут прижиться хоть какие-то демократические ростки. В общем, поставлен вопрос: как Россия не справилась с демократией?* (И могла ли вообще справиться?) В этой неудаче Российская Федерация отнюдь не одинока. Эйфория по поводу транзитов в рамках «третьей волны» демократизации давно прошла. Со времен падения коммунизма во многих странах мира сложились режимы вроде российского, в которых перемешаны выборность и авторитаризм, а именно — «нелиберальные демократии» 5. Переходы к демократии либо не удаются, либо порождают уродливые политические гибриды, которые представляют собой издевательство над демократическими нормами даже в их минималистском (процедурном) понимании. Поэтому вполне объясним скепсис по поводу парадигмы транзита, пользовавшейся немалой популярностью ранее в годы подъема «третьей волны» демократизации.

Этапной в осмыслении трудностей перехода стала работа Т. Карозерса, который пишет что «в странах, политическая жизнь которых отмечена синдромом бесплодного плюрализма (…), обычно существует некоторая политическая свобода, регулярно проводятся выборы и происходит чередование у власти действительно отличающихся друг от друга политических группировок. Несмотря на эти положительные признаки, демократия остается поверхностной и проблематичной. Политическое участие, хотя и достаточно широкое во время выборов, не простирается далеко за пределы голосования. Политические элиты всех главных партий и группировок воспринимаются массовым сознанием как коррумпированные, неэффективные или эгоистичные, глубоко безразличные к судьбе страны. Чередуясь у власти, они только спекулируют на ее проблемах, не решая ни одной из них. Общественное мнение серьезно разочаровано в политике, и, хотя все еще сохраняет приверженность идеалам демократии, чрезвычайно негативно относится к политической жизни. В целом, политика воспринимается как затхлая коррумпированная область господства элиты, от которой страна не видит ничего хорошего…»6

Несмотря на типичность подобного синдрома для ряда стран и наличия в них сходных признаков, хотелось бы здесь остановиться именно на российской специфике. Явные неудачи демократизации в России заставляют со всей остротой поставить вопрос о причинах этих неуспехов. Мы считаем, что Россия первоначально имела великолепные шансы на удачный демократический переход. (Частично они даже сохраняются и сейчас!) Не было каких-либо объективных (в смысле непреодолимых) преград для того, чтобы наша страна стала по-настоящему демократической. Такая возможность была открыта в период либерализации советского режима и начала этапа демократизации в конце 1980-х — на- чале 1990-х годов. По крайней мере, оптимизм в вопросе шансов нашей страны на демократизацию был вполне оправданным. Это было государство со средним уровнем развития экономики (а некоторых отраслях занимающее передовые позиции!), с достаточно высоким уровнем дохода (и главное — не имеющее больших контрастов в его распределении), страна была урбанизированной, ее население — хорошо образованным и т. д. Немаловажно, что идеи демократизации встречали в обществе огромный энтузиазм в период так называемой «гласности» и первых демократических выборов. В политическом плане противником демократического режима не удалось оказать эффективного сопротивления курсу на демократизацию. Так называемые консерваторы из КПСС были деморализованы, «путч» провалился за три дня — шансы демократов, повторяю, были очень велики. Наоборот, практика демократизации в России (если она, конечно, была таковой) стремительно ухудшала российские шансы на достижение консолидированной, либеральной демократии. Этот перелом произошел в начале 1990-х, после распада СССР и начала «шоковой терапии».

Разумеется, нельзя было забывать об экономических трудностях, проблемах федерации и т. д. Но эти проблемы были вполне решаемы хотя бы на уровне, необходимом для выживания демократии. (В России или в бывшем СССР в значительно усеченных размерах.) Увы, иметь шансы — это не значит их использовать. Несмотря даже на то, что в условиях специфической практики проведения в нашей стране выборов 1990-х годов большинство россиян позитивно относились к возможности свободных выборов, так называемая демократия себя немало скомпрометировала.

Разве практика последних полутора десятилетий, распад страны, обнищание, деградация — все это не сопровождалось «демократией»? Разве не использовали демократию и демократов наши недоброжелатели? Разве чеченские банды не стали вооружаться оружием Советской армии вскоре после победы над ГКЧП? Время демократической России — это время ее неслыханного национального унижения. Все это так. Демократия в России измеряется двумя президентами. Один скомпрометировал ее как мог своими выходками, а второй фактически демонтирует ее — при пассивной поддержке или отсутствии сопротивления со стороны большинства населения.

<< Главная страница разделаДалее >>